В лучшем случае человеческая речь могла передать общий характер наших исследований, того, что мы называли погружением или планирующим полетом. Ведь в каждый из периодов нашего исследования какая-то часть разума внезапно покидала действительность, чтобы стремительно влететь в темную, ужасающую пропасть, разрывая на своем пути бесформенные облака и липкий пар.

Во время этих неосязаемых мрачных полетов мы были то вместе, то порознь. Когда отправлялись одновременно, мой друг всегда опережал меня. Я опасался за него, несмотря на аморфность субстанции, в которой мы находились. Одна и та же картина непрерывно стояла у меня перед глазами: плывущее в золотистом свете его лицо с по-юношески полными щеками, блестящим взглядом, высоким лбом, темными волосами и едва пробивающейся бородкой.

Мы не вели записей во время наших полетов; так как само время стало для нас просто иллюзией. Я знал лишь, что с нами могло происходить только хорошее, и, восхищенные, мы обнаружили, что годы не оставляют больше следов на наших лицах.

Речи наши стали непочтительными и чертовски честолюбивыми. Ни господь, ни сам сатана не стремились одержать тех побед, о которых мы мечтали. Меня охватывает дрожь, когда я рассказываю об этом, не надеясь быть правильно понятым. И все же, по правде говоря, однажды мой друг доверил бумаге мысли, которые не мог произнести вслух. Это заставило меня тут же сжечь богохульный листок, и теперь я со страхом смотрю через широко раскрытое окно на звездное небо. Я предполагаю - это лишь мое предположение, - что он задумал подчинить своему влиянию течение всей Вселенной и даже более того: он хотел, чтобы Земля и звезды менялись местами по его прикачу и чтобы ему одному принадлежало право решать судьбу всякого живого существа. Я утверждаю - и могу в этом поклясться, - что не разделял его устремлений. И хотя мой друг мог сказать или написать противное, ото можно считать ложью, ведь я не из тех людей, что ставят на карту все то, что обеспечивает полный успех задуманному.